Святой источник Акмуллы, стр. 2

 Да, действительно, Шамси Заки оказался именно таким: глядя на него, никто бы не сказал, что он слеп на оба глаза. Причем он всегда был одет в шикарный костюм, который, видно,ему привозили из самой Уфы. Когда он шел по коридору, высоко подняв вверх свою голову, все встречные отшатывались в сторону. При первой же встрече с Мифтахетдином он спросил:

 «Говорят, ты сочиняешь стихи? Посмотрим, что ты в них проповедуешь?», на что Мифтахетдин ответил: «Я проповедую желание учиться, стремление учиться». «А на Коран ты при этом ссылаешься?» — не уставал спрашивать Шамси Заки и этим вопросом на несколько секунд поставил Мифтахетдина в тупик. Наконец, опомнившись, тот промолвил: «Когда это требуется, опираюсь». Ответ туксанбаевского подростка не слишком-то понравился знаменитому хальфе-поэту. Он нахмурился и произнес внушительным голосом: «Алла и его великие заповеди должны стоять в поэтических произведениях на первом месте». Подумав, он добавил: «Знай, Он создал этот мир в первую очередь для того, чтобы испытать человека, а потом уже решать, куда его поместить на том свете — в ад или рай». И как бы в подтверждение этих слов он в тот же день на уроке по стихосложению и богословию прочитал одно из своих стихотворений под названием «Терпенья не осталось боле». Оно было длинным и в каждой его строке сквозило невообразимое подобострастие перед Аллахом, так что у слушателя мертвело все внутри и кровь в жилах превращалась в стылый лед.


...Спервоначала — навсегда лишь Он один вселился в душу —
Алла всесильный. Как закон, меня он дни и ночи душит.
И вместо красок бытия и радостей земного мира —
Лишь боль испытываю я, лишь грусть заблудшего факира.
Утоп я сердцем в Нем одном, застрял и разумом и телом.
Хоть молния срази и гром — ни до кого нет дела.
Мертва надежда и душой владеет лишь печаль одна,
Лишь Бог один теперь со мной, лишил покоя он и сна.
Коль к жизни возвратишь раба, навек Тебе зарок даю:
Не возмутит моя мольба власть необъятную Твою.
Я голову перед Тобой кладу и горько слезы лью:
Живу я верою одной — на снисходительность Твою…

И это убивающее самобичевание перед Господом Богом длилось, кажется, бесконечно. Иные из шакирдов попросту засыпали, положив голову на стол, другие обливались горькими слезами и только не рвали на голове волосы. Лишь один Акмулла сидел с невозмутимым видом, и мысли его бродили далеко от подобострастных строчек Учителя. И совершенно слепой Шамситдин Заки почувствовал это каким-то невообразимым образом. Он быстро подошел к Мифтахетдину и сказал: «Я вижу, имя Аллаха великого тебя не трогает, да ты просто еретик!», и обращаясь к другим шакирдам, сказал: «Между прочим, этот безбожник тоже сочиняет стихи. Может быть, послушаем его?» И тут все ожили, загалдели и с нескрываемым интересом стали смотреть на Мифтахетдина: «Давай, давай! Пусть прочитает!» — со всех сторон раздались оживленные голоса. Всем хотелось чего-нибудь нового, живого. И Акмулла решился! Он встал с места и прочитал звонким вызывающим голосом:


Всем, кто мне душой открыт,
Свою хвалу воздам.
Все преходяще на земле,
Тем более — хула,
Есть только истина одна,
Она спасенье нам.
Пускай стреножен аргамак —
Не будет хуже он.
Кто этой мысли не поймет,
Тот просто не умен.
Я знаю: тот лишь человек,
Кто с правдой заодно.
Велик Пророк, но подлецу
Не верил даже он.
Пусть слово доброе мое
Вам новых сил придаст,
Пусть каждый своему уму
По должному воздаст.
И знайте: это не стихи,
А назиданье вам...
Ни фарси, ни арабский стих
Того не передаст.

     Закончив чтение, он внимательно осмотрел сидящих в классе и увидел вокруг себя то испуганные, то восхищенные взгляды шакирдов, и лишь лицо Учителя потемнело от растерянности и злости. И в этот момент в голове юноши мелькнула страшная мысль: сейчас он схватит что-нибудь тяжелое и ударит его по непокорной голове. А в том, что прочитанная им ересь сегодня же дойдет до отца Камалетдина, и его с позором изгонят из этого знаменитого медресе, не было никакого сомнения. И он тогда наскоро, пока Шамси Заки не пришел в себя, схватил свои вещи и выскочил из класса, как описанный им в своем стихотворении аргамак, а оказавшись на улице, побежал куда глаза глядят.
     Каким-то чудом он добрался до отчего дома быстрее слуха о его богоборческом поступке, и потому Камалетдин-мулла лишь удивился его появлению. Мифтахедин выпросил у него лошадь с телегой: мол, хочет съездить в лес за дровами, и отец, несколько удивленный, согласился. В сумерках он появился дома, действительно с дровами, а после того, как сложил их в сарае, незаметно для глаз остальных наполнил телегу другим «товаром» — книгами, топором, рубанком, стамеской, кое-какой снедью и с заднего двора покинул родимый кров. Теперь уже надолго.
Для Мифтахетдина Акмуллы началась полная трудностей и испытаний бродячая жизнь по юго-восточным районам Башкортостана и казахским степям. Но перед этим он посетил Оренбург, который в ту пору являлся мусульманским городом, и отправил отцу большое письмо в стихах, в котором описал причины своего столь поспешного отъезда из Туксанбаева и ухода из Стерлибашевского медресе. Исследователи его творчества придают большое значение этому письму, ибо именно из него, а никак не из какого-то другого документа можно понять все глубинные причины такого его поступка. Он упрекает отца в безразличии к его судьбе после смерти родной матери Бибиуммугульсум. Любопытно, что, упрекая отца, он почти тут же желает ему доброго здоровья и благополучия. В этом проявляется добрая душа сэсэна.С нажитым да будьте вы благословенны!


С ним вы счастье обретете непременно...
Коль есть золото, цены ему не знаешь,
Если нет — таньга и та имеет цену.

     Мифтахетдин не пристал в Оренбурге к какому-нибудь печатному заведению, не сошелся с кем-нибудь близко, что говорит о его далеко не простом характере, и я добавлю: он знал себе цену уже тогда. Его звали новые просторы, люди, земли. Говорят, в тот короткий промежуток времени успел жениться — то ли на казашке, то ли на татарке или башкирке, но вскоре уехал от нее. Горячая бродяжническая кровь успела овладеть всем его телом и умом и уже не давала покоя до конца жизни.
     Тут, пожалуй, следует вновь вернуться к «Письму» Акмуллы отцу. Помимо сказанного, следует указать еще на один «дипломатический» прием адресанта. Дело в том, что подросток Мифтахетдин после смерти родной матери приносил немало хлопот Камалетдину-мулле. Вел себя порой гонористо, прилюдно, среди сверстников не очень-то уважительно о нем отзываясь. Вспомните хотя бы, что он ответил на вопрос о знаниях отца по религиозной книге «Кадихан»: мол, «знания отца не доходят до щиколоток моих ног». Не слишком ли оскорбительно в отношении родителя, к тому же известного в округе муллы? Нет сомнения, что это далеко не единственное высказывание подростка в отношении Камалетдина-муллы. Ко всему, последний дважды устраивал своего своенравного отпрыска в разные медресе, прежде чем отдать его в знаменитое по тем временам учебное заведение. М.Идельбаев в книге «Сын Юлая Салават» допускает мысль, что там мог учиться и Салават. Но каждое такое «устройство» кончалось плачевно — Мифтахетдин неизменно сбегал оттуда, разумеется, внося в отношения отца с руководителями этих медресе скандальные моменты. Особенно после ухода из Стерлибашевского медресе. Что ни говори, одно из самых знаменитых! Поэтому, бросая упреки в адрес отца, в то же время Мифтахетдин как бы оправдывает эти свои далеко не безобидные выходки, к тому же он проделывал все это специально, ибо его отец мечтал, что его старший сын непременно пойдет по его (духовному) пути, против чего сам Мифтахетдин был категорически против. Между тем, его все больше привлекала бродяжническая жизнь сэсэна-поэта-импровизатора. Вполне очевидно, что он совсем недолго жил с той женщиной, на которой был женат.
     Приближался возраст, когда его должны были привлечь к воинской службе, которая могла продлиться много лет. Служить же Мифтахетдин категорически не хотел, понимая, что у него совершенно иное призвание. Именно это обстоятельство, в первую очередь, заставляло его уйти в казахские степи, ибо казахи, в отличие от башкир, были освобождены от этой «напасти». Именно тогда пошло бытовать мнение, что он по национальности казах, ибо, на всякий случай, Мифтахетдин изменил свою фамилию на Мухамедьярова, а покойная мать его Бибиуммугульсум, как по мановению волшебной палочки, превратилась в «татарку». То есть Акмулла стал сыном казаха и татарки. А как же истинно башкирское село Туксанбаево, где до сих пор не живет никто, кроме башкир? Как же подробное шэжэре, наглядно указывающее на его башкирское происхождение?.. Впрочем, споры эти давно утеряли свою актуальность... А то, что именно в Алма-Ате и Казани впервые появились его письменные сборники, говорит лишь о том, что там в уже ту пору печатное дело было поставлено на более высокий уровень, чем в Уфе.
     Между тем, стоит напомнить, что казахи неизменно называли его «истеком» или «иштеком», как было во все времена. Именно из-за этого состоятельный казах Исянгильде настрочил на него донос, в котором написал, что этот «истек» есть «войcковой башкир, избегающий службы». После этого Мифтахетдина на целых четыре года посадили в Троицкую тюрьму. Об этом много писали и продолжают писать. Но я все-таки напомню еще раз про этот трагический для Акмуллы факт. Обратимся к книге одного из самых активных исследователей творчества Акмуллы Рашита Шакура. «В 1914 году Шагаргази Габдиев собственноручно записал со слов своего земляка-односельчанина Тагира Хисаметдиновича Давлетшина следующий рассказ: «Акмулла, когда я спросил, как он попал в тюрьму, со словами «Ой-бой, разве я основательно не рассказывал об этом?» начал говорить: «Когда я жил в деревне Карасур аймака Карагыз в ста километрах от Троицка, умерла старуха одного состоятельного казаха и меня пригласили на кладбище для совершения погребального обряда. Когда я сидел возле могилы, подошел аульный начальник Исянгельде Батыш. Как только увидел меня, сказал такие слова: «Ой-бой, там, где трава, жиреет бык, где мертвец, жиреет мулла; посмотрите на этого истека, как он разжирел», и ткнул мне в живот палкой, которая была в его руках. Я тоже не остался без ответа и сказал: «Правильно говорите, брат мой. Там, где падаль, жиреет собака, а если нет в степи мулл, подобных нам, то головы таких негодяев, как вы, грызут собаки». Он рассвирепел и произнес угрожающе: «Так еще говоришь, вот увидишь, как я устрою, чтобы твою голову грызли собаки». После этого столкновения, донеся на меня исправнику о том, что «это сын башкира, сбежавший из Башкирии и избегаюший царской службы, утверждая, будто он сын казаха», заключил меня в тюрьму».
     Все долгих четыре года Акмулла провел в Троицкой тюрьме. И тут следует сказать, что многие поэты мира, оказавшись в тюремной камере, начинают вдруг особенно плодотворно творить: Франсуа Вийон, Сервантес, Оскар Уайльд, О’Генри, Достоевский… Последний именно в тюремной камере создал свою великую книгу «Записки из мертвого дома». И таких примеров можно привести множество. Мифтахетдин Акмулла в затхлой тюремной обстановке до предела оттачивает свое перо, начинает писать кратко, афористично, возведя свою поэзию до истинных художественных высот. Приведем некоторые из них — полностью и в отдельных фрагментах.

Не странно ли: коль ты богат,
ты всем на свете мил,
А беден — значит, виноват,
позора заслужил.
Разбогател — будь ты дурак —
прими хвалу, привет.
Мулла — тогда мулла, когда
надменен и спесив.
Любые богачи тебя
сожрут, как пауки.
Пять дней отпущено всего
на праздник бедняку.
Потом — в солдаты. У него
так было на веку.
О Акмулла, будь терпелив
к течению времен,
Хоть сам ты и не горделив,—
отвергнут, притеснен.
(«Кто есть кто»)О как же, как я оплошал средь стаи воронья.
Зачем я к совести взывал? Как был наивен я!
Мне не дает покоя тот, кто вере учит нас,
А сам — и веру, и людей без совести продаст.

     Пожалуй, приведенных выше строк вполне достаточно, чтобы понять, как бесстрашно и предельно лаконично звучат тюремные стихи Акмуллы.
    Но главное, конечно, заключается в том, что бродя по свету, Мифтахетдин Акмулла все глубже и многообразнее проникал в несправедливость бытия. Он видел не только его неправедность, но и темноту и невежество бедняков, которые не хотят учить своих детей; видел их лень, нежелание вырваться из пут такой жизни. И тогда им тоже достается от него.

Что в том человеке хвалить? —
В нем только страданье и ложь.
В судье этом что восхвалять? —
Он песню послушную пел.
В джигите том что восхвалять? —
Враг злобный страной завладел.
Что женщину эту хвалить? —
В ней только бренчанье монет. Нет!

Среди нас с далеких пор одни слепцы:
Достойной цели мы не видим, гордецы.
Как муха слепо кружит над болячкой,
Так лишены мы озарения, глупцы!

Theme by Danetsoft and Danang Probo Sayekti inspired by Maksimer