Святой источник Акмуллы

     На территории Башкортостана немало «святых» источников, к которым десятками и сотнями прибывают паломники из разных уголков республики и даже из-за ее пределов. В один довольно морозный февральский день я встретил возле Красноусольского источника (разумеется, «святого») несколько человек, довольно пожилых, пришедших сюда пешим ходом откуда-то из средней полосы России. Они оголялись догола, не обращая ни на кого внимания, и купались в том источнике, как в ванной. Нет, это были отнюдь не «моржи» — ведь для этого совершенно незачем добираться за тридевять земель — на то и «моржи», чтобы лезть в любую полынью. Они шли сюда для того, чтобы омыть свое тело именно «святой» водой знаменитого источника. «Не боитесь простудиться?» — спросил я, кутаясь надежнее в свою дубленку. Они посмотрели на меня как на чудака и ничего не сказали в ответ.
     С каких-то пор я стал замечать, что каждый из подобных источников связан с именем какой-либо конкретной исторической личности — великого воина-батыра, аулии-ясновидца, известного народного сэсэна (поэта-импровизатора) и т.д. Может быть, одним из древнейших подобных подземных вод является «Источник Идукая и Мурадыма», находящийся на
вершине одного из самых протяженных хребтов Нарыс-тау, где согласно знаменитому башкирскому эпосу «Идукай и Мурадым» покоится прах величайших башкирских батыров — сына и отца. Мнe приходилось довольно подробно писать об этом в газете «Республика Башкортостан». Когда-то в этих краях жили киргизы, отделившиеся от своих сородичей, устремившихся c берегов Енисея в недра Тянь-Шаньского хребта через казахские степи, ну а эти дали довольно большой северный крюк, и именно здесь прожили немало десятков лет.      С тех времен и идет название центра Миякинского района села Киргиз-Мияки. Они глубоко почитали тот источник, как и могилы чуждых им башкирских богатырей, и даже покинув эти места, многие годы приходили сюда, чтобы испить «живой» водицы и омыть ею свое лицо.
     А сколько таких святых источников в Салаватском районе, которые связывают с именами Юлая Азналина, его сына Салавата и народного поэта Рами Гарипова. Если вам захочется
побыть на родине Мажита Гафури, посетить его дом-музей, вас обязательно попросят исполнить cвоеобразный ритуал: умыться водой «святого источника Гафури», находящегося неподалеку oт этого дома. В селе Кляшево имеется «колодец Мустая» — тоже одна из реликвий народного поэта.
     Как видите, большинство из таких святых источников связаны с именами давным-давно или же совсем недавно ушедших исторических личностей, оставивших о себе неувядаемую память.
     А вот источник великого башкирского поэта-сэсэна Мифтахетдина Акмуллы, находящийcя на живописной окраине деревни Туксанбай того же Миякинского района, больше связывают c его ранней юностью, и не без основания. Дело в том, что именно на пригорке, под которым зимой и летом мелодично вызванивает свою нескончаемую мелодию родник, в
подростковом возрасте любил сидеть отрок Мифтахетдин, сын местного муллы Камалетдина, сына Искужи. Он был старшим сыном от первой жены Камалетдина Бибиуммугульсум.

     Как всякое уважающее себя духовное лицо, Камалетдин надеялся, что его сын пойдет по его стопам, станет уважаемым, как и сам он, указным муллой. Тем более, что Мифтахетдин с раннего возраста отличался недюжинными способностями в изучении арабского языка (а затем и фарси, тюрки), легко запоминал аяты и суры Корана. Но постепеннно, год за годом, старший сын Камалетдина все больше омрачал его ожидания. Быстро справившись с порученными ему домашними делами, сын неизменно поднимался на тот самый пригорок, под которым звонко бренчал свою неугасаемую мелодию бриллиантовой чистоты родник, вынимал из кармана свернутую в рулончик тетрадь и огрызок карандаша и что-то начинал писать мелкой арабской вязью, не обращая ни на кого внимания. В том, что записывал какие-то свои потаенные мысли, можно было догадаться хотя бы по тому, что первоначально он нашептывал нечто про себя и лишь после этого наносил карандашом в тетрадь вызревшее в голове. Уже в ту пору Акмулла чрезвычайно строго и ответственно относился к тому, что выводил его неизменный карандаш. Вскоре все узнали, что Мифтахетдин сочиняет стихи. Подросток никому не читал написанное, храня глубоко в своей памяти. Тот, кто видел это священнодействие, мог подумать, что он чутко прислушивается ко всему, что его окружает: звон ручья, пение птиц, крики петухов, утренняя гамму просыпающегося аула, и прежде чем нанести все это на бумагу, пропускал сквозь свое сердце и душу... Об уровне его творчества в ту пору можно судить хотя бы по этому небольшому, но столь образному стихотворению:

Тростник, что над водою гнется,
Сродни друг другу все подряд.
Но из одних услада льется,
Другие источают яд.

Вот так же люди друг на друга
Похожи по природе... Но
Одни продать готовы друга,
Другие гибнут за него.

 

     В этом раннем созревании будущего выдающегося поэта и сэсэна, помимо природного таланта, важнейшую роль сыграло то, что Мифтахетдин с малых лет пристрастился к чтению: проглотил все, что было в отцовской домашней библиотеке, в которой, разумеется, превалировали религиозные книги, затем пошел по домам, выискивая неведомые ему произведения.          

     Читал все запоем, умело сочетая это домашними обязанностями и сочинениями на своем «рабочем месте» над «родником Акмуллы», как станут называть этот воистину волшебный для всей башкирской (и далеко не только башкирской, но и тюркской) литературы и просветительства пригорок. Вполне естественно, Камалетдин-мулла на первых порах только радовался подобным увлечениям сына, не зная, к каким последствиям они приведут. Его куда больше тревожил обостряющийся конфликт между его старшим сыном от первой, преждевременно умершей жены Бибиуммугульсум и второй женой Гульсиной, приходившейся отныне мачехой свободолюбивому юноше. Именно этот, столь часто возникающий в подобных случаях конфликт, нередко переходящий в обычную вражду, в немалой степени способствовал тому, что Мифтахетдин был вынужден покинуть отчий дом.
     Но это случится значительно позднее. А до этого Камалетдин отдает строптивого сына еще в одно, более передовое медресе. Но прежде он решил побеседовать с ним по душам, и сделать это не в будничной обстановке, а в тот момент, когда Мифтахетдин занимался своим обычным делом, сидя на заветном пригорке. Он незаметно подошел к сыну сзади и негромко позвал его. Мифтахетдин вздрогнул, быстро спрятал тетрадку, карандаш и вскочил. Увидев отца, он слегка растерялся, но тут же настроил себя на серьезный лад. Он чувствовал, что такой разговор рано или поздно должен был произойти. Так оно и случилось: Камалетдин-мулла стал упрекать сына, что он покинул медресе и вел себя там неподобающим образом.
— Я думал, что ты пойдешь по моим следам, — сдерживая себя, стал выговаривать мулла, стараясь на этот раз говорить спокойно и разобраться в отношениях, которые у него сложились со своим будущим наследником.

— Я знаю, что ты каждый день сочиняешь здесь стишки. Чем они тебя так привлекают? Даже больше Корана.
— Я считаю, что стихи — это те же строки Kорана. Но только это понимают лишь здравомыслящие люди, — ответил Мифтахетдин.
— У тебя на все готов ответ. Ну-ка, коли так, прочитай мне что-нибудь из своих стишков. Ну, давай, давай, не тушуйся!
— А я и не тушуюсь. Ну, тогда послушай вот это:

Не шарахайтесь прочь от ученых людей,
В них потребность великая ваша.
Воздавайте им должное! Только злодей
Да глупец им на двери укажет.
Муллы! Палки отбросьте свои и хлысты,
Будьте с детской душой осторожны.
От серьезных наук не бегите в кусты,
Все другое — и пусто, и ложно.
Ничего нет грустнее невежественных мулл,
Пустозвонов под тогой ученых.
Будьте бдительны, дабы никто не задул
Детский разум, мечтой увлеченный!

 

— На кого же ты намекаешь? На всех мулл, получается?
— Я же тут говорю о невежественных муллах.
— А меня ты к каким относишь? Ну вот что: завтра с утра я увезу тебя не куда-нибудь, а в Стерлибашевское медресе. Это самое авторитетное заведение во всем Башкортостане... Может
быть, после Троицкого, где хозяином является великий человек Зайнулла Расулев... И, может быть, медресе «Галия», что в Уфе. Но там, говорят, слишком вольные нравы. Здесь же ты будешь учиться у самого эфенди Шамси Заки, одного из лучших наших поэтов и знатоков Корана. Но имей в виду: если ты сбежишь и оттуда, то пощады от меня не жди.
— Это тот самый Заки-агай, который слеп на оба глаза? К тому же он предводитель всех суфистских стихотворцев? Он признает только Аллаха да загробный мир.
Камалетдин мулла вспыхнул, замахнулся на сына, но сдержался.
— Если ты будешь богохульствовать, я отстегаю тебя ремнем так, что месяц будешь лежать в постели. Да, он слеп на оба глаза, но никто этого не скажет. Он ходит по коридорам медресе
зрячее любого и видит всех насквозь. Так что, стоит тебе отсутствовать в классе, он это моментально увидит и сообщит мне, понял?
— Понял, как не понять. Я понял и то, что ты хочешь как можно скорее отделаться от меня.
— Нет, я вижу, твоя спина прямо-таки нуждается в хорошем сыромятном ремне. Пойдем домой, и начинай собираться в дорогу. Завтра запряжем лучшего каракового жеребца и
утренним часом поедем в Стерлибашево.

 

 

 

 

Theme by Danetsoft and Danang Probo Sayekti inspired by Maksimer